ravshir (ravshir) wrote,
ravshir
ravshir

Category:

Основные моменты в развитии суфийской поэзии. Часть I. Бертельс Е. Э.

Одним из наиболее трудных вопросов истории персидской литературы, над разрешением которого уже давно бьются востоковеды, является вопрос о возникновении поэзии на новоперсидском языке. Однако до сих пор все усилия в этом направлении оказываются бесплодными. Источники хранят почти полное молчание или дают явно придуманные басни; памятников, относящихся к ранней эпохе этой литературы, до нас почти не дошло, а среди обломков среднеперсидского литературного творчества до настоящего времени ни единой строчки мерной речи не обнаружено1. Но этот вопрос — не единственная загадка персидской литературы. К сожалению (или, может быть, к счастью для исследователей), таких вопросов она таит в себе великое множество, и только в силу малой разработанности ее нам приходится относиться к этим вопросам с известного рода легкомыслием и закрывать глаза на наше бессилие. Достаточно указать, что мы все еще не в состоянии сколько-нибудь уверенно говорить о школах и направлениях в персидской литературе, почти не исследовали вопроса о соотношении творчества отдельных крупнейших авторов, даже не пытаемся рассматривать их в окружении эпохи, восстанавливая картины исторической действительности.

В сущности говоря, хоть мы и относимся несколько свысока к авторам различных тазкире, служащих нашим важнейшим пособием, но все же ушли от них весьма недалеко и пользуемся в своей работе методами, мало отличающимися от средневековых2. Конечно, разрешение всех задач, которые ставит перед нами изучение персидской литературы,— дело весьма нелегкое, и потребуются десятилетия, если ке более, самоотверженной работы поколений иранистов, прежде чем мы ощутим под ногами более или менее твердую почву. Но во всяком случае уже сейчас можно и должно выяснять наиболее болезненные места и не скрывать их, а, напротив, обнаруживать перед всем миром, дабы избежать раздробления наших сил и привлечь внимание будущих исследователей в должную сторону. Кроме того, правильно формулированный вопрос в большинстве случаев сам же несет и ответ, а посему стремление к точному оформлению этих вопросов уже может дать весьма и весьма существенные результаты.

К числу таких вопросов относится вопрос о возникновении суфийской поэзии на персидском языке. В большинстве работ, посвященных истории персидской литературы, через него очень легко перескакивают и успокаиваются на решении, которое, в сущности, при первом прикосновении критической мысли оказывается явно неудовлетворительным: зарождение суфийской поэзии связывают с именем Абу Са'ида Мейхенского, исходя из наличия нескольких десятков четверостиший, дошедших до нас под его именем. В подлинности этих четверостиший, по-видимому, не сомневался первый их издатель, такой крупный иранист, как Г. Эте3, однако после появления в печати биографин Абу Са'ида, изданных В. А. Жуковским '', едва ли можно отнестись к ним с таким доверием. Биограф, со слов внука самого Абу Са'ида, категорически отрицает авторство Абу Са'ида 5 и приписывает ему только один бейт и одно четверостишие. Все остальные стихи, цитировавшиеся Абу Са'идом во время его бесед, по словам биографа, принадлежат исключительно его духовным наставникам. Правда, было бы очень соблазнительно не поверить биографу и отклонить его свидетельство: четверостишия и отдельные отрывки, приписываемые Абу Са'иду, могли бы служить прекраснейшим образцом первых несмелых попыток в области суфийской поэзии.

Но слова биографа находят косвенное подтверждение в другом, по счастью, до нас дошедшем памятнике. Это диван Баба Кухи Ши-рази, где мы находим суфийскую поэтическую терминологию уже в полном расцвете, применяемую в тех же самых условных значениях, в которых ею пользуется вся позднейшая суфийская поэзия. Диван Баба Кухи — совершенно явное доказательство того, что суфийская поэзия начала складываться задолго до XI в. Предположить, что родоначальником ее является Баба Кухи, невозможно, он совершенно явно пользуется символикой, доставшейся ему в наследство от предшественников5*. Вместе с тем он современник Абу Са'ида (даже до известной степени соперник его) и, следовательно, роль Абу Сачада в насаждении суфийской поэзии неизбежно должна быть признана второстепенной. Абу Са'ид — лишь передаточная инстанция, популяризатор ее, но отнюдь не ее создатель. <Ср. стр. 50 сн. 24 наст. изд. — Ред.~>.

Момент зарождения этого своеобразного литературного жанра, наложившего свой отпечаток на все поэтическое творчество Персии и не утерявшего своего значения и доныне, нужно искать глубже. Я думаю, мы не ошибемся, если в поисках его обратимся к наиболее характерному проявлению суфизма, так называемому сама.

Сама' (букв, «слушание») — пение стихов под музыку во время суфийских бесед (к которому позднее присоединился и танец), превратившееся с течением веков в широко распространенное по всему мусульманскому миру общеизвестное дервишское радение (зикр).

Сама' — один из самых больных вопросов суфизма; применение его вызвало со стороны ортодоксальных богословов и пуритански настроенных верующих живейшее возмущение, обвинения суфиев в еретических новшествах и даже преследования. Но тем не менее сама' победило, удержалось, развивалось, и все попытки пресечь его окончились полной неудачей. Совершенно естественно, что с понятием сама' связана обильная литература. Почти в каждом большом суфийском труде, начиная с самой ранней эпохи, мы находим отдельные главы, содержащие оправдание этого обычая. Были даже и отдельные работы, посвященные этой теме. Так, по словам Джуллаби, неутомимый исследователь и апологет суфизма шейх Абу 'Абдаррахман ас-Сулами написал специальное исследование под названием Китаб ас-сама'3.

К сожалению, все историки суфизма, отводя вопросу о сама' очень большое место, все же не пытаются расследовать, когда возникает этот обычай. Конечно, почти всюду можно найти указания на то, что это сунна пророка, что сам Мухаммад был привержен пению, причем указания обычно подтверждаются хадисами с солидным иснадом. Но обыкновение пользоваться подложными хадисами .как орудием для богословской полемики нам достаточно хорошо известно, и придавать этим хадисам слишком большое значение было бы по меньшей мере неосторожно. Вопрос этот должен быть разработан всесторонне, лишь тогда можно будет действовать с известной уверенностью. Пока я предлагаю только гипотезу, которая как рабочая теория до известной степени может оказаться полезной.

Не приходится сомневаться, что обычай чтения Корана нараспев выработался уже в самые первые века ислама. Довольно явным подтверждением этому может служить тот факт, что все авторитеты единогласно признают этот обычай не только допустимым, но и желательным7. В доказательство обычно приводится хадис8. Отсюда как следствие вытекает одобрение прекрасного голоса и преклонение перед пением, кстати сказать, всегда пользовавшимся большой любовью на Переднем Востоке. Я не буду останавливаться на бесчисленных анекдотах о власти человеческого голоса над человеком, животными и природой. Они в изобилии встречаются во всех литературных произведениях мусульманского мира от Кашф ал-махджуб Джуллаби до Г у листана Са'ди.

Эта власть музыки над человеком, естественно, не могла не привлечь внимания суфиев, питавших большую склонность к разработке проблем психологии и пользовавшихся добытыми знаниями для достижения своих особых целей. Один из наиболее существенных моментов в жизни суфийского 'арифа — это достижение хала, кратковременного озарения, купленного ценою отвращения взоров и помыслов от внешнего мира. Суфии не могли не заметить, что подобное экстатическое состояние весьма часто наступает в минуты возбуждения, вызванного слушанием музыки.

Нужно было ввести эту музыку в ритуал, так сказать, узаконить с ортодоксальной точки зрения ее появление. И вот тут появляется термин сама', пользуясь которым можно было найти законное обоснование для новшества. Эпоху возникновения этого термина я фиксировать не берусь. Во всяком случае в словарь Халладжа он уже входит9 и, следовательно, в III веке хиджры уже был в употреблении. <Нетерминологическое> значение его само по себе расплывчато и может быть отнесено ко всему слышимому, от чтения текстов до музыки включительно. Цитата из Халладжа показывает более специальное применение его: «слышание» в значении auditio beatiîica <блаженное слушание> в параллель к составлявшему предмет бесконечных дискуссий vlsio <«видению»>.

Отсюда возможен совершенно естественный переход к обозначению этим термином «слушания Корана», которое с точки зрения мусульманской теологии может трактоваться до известной степени как «внимание гласу бога». Сама' тогда делается как бы «абсолютным» слушанием, в параллель к «абсолютному чтению» — Корану. А так как термин сама' в своем первоначальном значении объединяет собой и выслушивание исполнения музыкальных произведений, то тем самым переход к музыке открывается более или менее легко. Позицию свою суфии старались еще более укрепить рядом преданий о пророке, в которых указывается, что он якобы охотно слушал пение стихов в исполнении рабынь и своих жен10.

Таким путем музыка была введена в обиход суфия. При этом под музыкой, конечно, приходится разуметь преимущественно музыку вокальную, которая на Востоке всегда играла преобладающую роль в музыкальной жизни. Возникал вопрос об исполнителях ее, и здесь на первых порах неизбежно приходилось пользоваться готовыми кадрами профессионалов, певцами и певицами с установившимся репертуаром, состоявшим главным образом из эротической лирики. В суфийских трактатах разбросано множество указаний на стихи, вызывавшие экстаз у тех или иных видных представителей суфизма. Мы узнаём, что такие крупные деятели, как Джунайд, Сари Сакати, Зу-н-Нун и другие, относились к сама' явно благосклонно11. Шибли впал в экстаз, слушая пение стихов:

Я вопрошающий о Сальме! нет ли осведомителя.

который обладал бы знанием о ней, где она останавливается?..

Эта строка взята из самого обыкновенного насиба, каких в арабской поэзии несметное множество. Следовательно, такого рода поэзия в суфийских кругах пользовалась признанием.

Здесь нельзя не коснуться также роли одной из первых подвижниц суфизма, по имени Раби'а 'Адавиййа, которая до вступления на путь суфизма, по преданию, была профессиональной певицей. Намек на специфические черты ее профессии мы находим в интересных строках, приписываемых ей Сухравардк:

Поистине, сделала я тебя в сердце собеседником и отдаю тело мое тому, кто желает общения со мной. Тело мое отдано тому, с (кем я в общении, а возлюбленный сердца моего дружит со мной

в тайниках сердца 13

Деятельность Раби'и совершенно ясно показывает, что привлечение профессиональных певиц на суфийские маджлисы в раннюю эпоху практиковалось14.

Итак, применение светской эротической любовной поэзии в суфийской практике относится уже к самым первым векам развития суфизма. Поэзия становится необходимым атрибутом суфийской беседы.

Но практика должна была показать, что не всегда эта случайно пристегнутая к суфийскому миропониманию лирика достигает цели. Безусловно, стихи, написанные со специальным заданием, должны были гораздо лучше отвечать требованиям сама'. С другой стороны, известный навык уже был, аудитория была подготовлена к восприятию определенного круга образов и трактовке эротической поэзии в символическом духе. Оставалось только возвести эту символику в систему и по готовому шаблону создавать свои произведения, уже не подвергавшиеся насильственной интерпретации, а задуманные в плане символической лирики.


© Основные моменты в развитии суфийской поэзии. Бертельс Е. Э.

Tags: Бертельс Е.Э.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments