?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry | Next Entry

Но подлинный памятник, увековечивший имя аль-Маарри,- его замечательные сочинения. Если перечислить все труды Абу-ль-Аля, названные его биографами, покажется невероятным, что все эти рифмованные послания, тысячи стихотворных строк, научные трактаты, сборники афоризмов созданы одним человеком. Не все его книги дошли до нас - те, что были написаны по заказу эмиров и не переписывались в большом количестве экземпляров, погибли во время бесконечных войн, сгорели при крестовых походах, когда полчища крестоносцев вторглись в сирийские города. Но биографы, и главным образом Якут аль-Хамави, скрупулезно записали каждое, даже самое мелкое произведение великого слепца, указывая также, в каком более позднем произведении средневекового компилятора сохранились отрывки из этого сочинения. 

Они называют огромный, состоящий из трехсот восьми частей, труд под названием “Книга рощи и ветвей”, где собраны назидательные изречения, написанные рифмованной прозой с алфавитным расположением рифм, “Книгу диктантов” - популярный в ту эпоху жанр полубеллетристических-полудидактических сочинений, состоящих из отдельных “статей”, трактующих разнообразные вопросы грамматики, стихосложения и того, что мы сейчас назвали бы “литературной критикой”. Всего в “Книге диктантов” около тысячи страниц. Девять тысяч стихотворных строк - стихов самого Абу-ль-Аля и других поэтов, кроме прозаической части, в написанной аль-Маарри “Книге о рифме и пятнадцати стихотворных размерах”. Абу-ль-Аля составил по заказу эмиров Халеба несколько комментариев к диванам наиболее известных сирийских поэтов. Каждый из них представляет собой подлинное научное исследование и содержит множество глубоких замечаний о творчестве аль-Мутанабби (915-965), аль-Бухтури (820-897) и Абу Таммама (805-846). Очень ценились написанные Абу-ль-Аля руководства по грамматике “Книга полезного”, “Книга по грамматике” и несколько пособий по отдельным вопросам лексики, синтаксиса и аруда, пособия по употреблению рифмованной прозы (для государственных чиновников, ибо официальные послания требовалось составлять только в этом жанре). Большой популярностью пользовалась уже упоминавшаяся книга “Размышления о разном” - огромный сборник афоризмов, полемические сочинения - ответ врагам Абу-ль-Аля “Отгоняя лающего” и “Беседа коня с ослом” (буквально “Беседа ржущего и ревущего”) и ряд других трудов.

Однако для последующих поколений Абу-ль-Аля остался прежде всего как автор сборника “Искры огнива”, огромного стихотворного цикла “Лузумийят” (”Обязательность необязательного”), многочисленных посланий к друзьям, а также литературных посланий, таких, как составляющее целый том “Послание о царстве прощения” и сравнительно короткие “Послание об ангелах”, “Послание о птицах”, “Послание от лица ангела смерти” и ряд других. Именно они оказались “долговечными и постоянными”, вопреки скептическим высказываниям самого аль-Маарри о непостоянности и недолговечности всего в мире.

Сборник “Искры огнива” составлен их стихов, написанных поэтом в молодости, и объединяет стихи различных традиционных жанров - мадхи, фахры (самовосхваления), оплакивания, васфы (описания), “винные” стихи и так называемые “зухдийят” - пессимистические строки, говорящие о бренности всего земного, о тщете мирской суеты и о необходимости задуматься над приближающейся кончиной и о Страшном суде, когда каждому придется дать отчет Аллаху в совершенных грехах. Ни у кого из предшественников поэта из Маарры тема иллюзорности бытия не получила такого блестящего художественного воплощения и философской глубины. Абу-ль-Аля говорит, что не следует бояться смерти - она лишь отдых для тела и освобождение для души, на время и поневоле обретающейся в греховном теле.

В стихах Абу-ль-Аля уже в этом сборнике преломляются философские идеи мусульманского неоплатонизма, разработанные крупнейшими философами аль-Фараба (X в.) и Ибн Синой (XI в.). Они говорили, что души, “заключенные в теле”, уподоблены томящимся в клетках птицам, тщетно пытающимся порвать узы и освободиться от “нечистой телесной субстанции”. Эта тема освещается в “Послании о птицах” Абу-ль-Аля и постоянно встречается в стихах, вошедших в цикл “Лузумийят”.

В плачах (риса), посвященных родным поэта, встречается и тема круговорота материи: после смерти душа человека отлетает в царство “вечного света и блаженства”, а тело возвращается к своим исконным “элементам”, из которых оно состоит (четыре элемента, согласно учению арабо-мусульманских философов, заимствованному у греческих ученых, это - земля, вода, огонь и эфир, и им соответствуют разные части человеческого тела). Из руки красавицы гончар слепит ручку кувшина, в который нальет кроваво-красное вино. Эта идея получила у поэта из Маары не менее блестящую форму, чем позже у Омара Хайяма (ум. в 1132 г.).

Плачи были излюбленным жанром Абу-ль-Аля, ибо лучше всего соответствовали его мировоззрению, давали простор философской мысли. Уже в сборнике “Искры огнива” проявляются характерные особенности стиля аль-Маарри - мрачная величавость, глубина мысли, обилие образов, навеянных стихами других поэтов, кораническими и древнеарабскими легендами, например легендой об излюбленном фольклорном герое арабов мудром царе и пророке Сулаймане (библейский Соломон), повелителе стихий и духов, который, не полагаясь на людей, поручил воспитание своего сына ветру, но был обманут и ветром.

Но в молодые годы не только философская лирика была близка поэту - его привлекал и “суетный мир” с яркими красками, недоступными его незрячим глазам, с ароматом цветов и лаской солнечных лучей. Несмотря на все свое несовершенство, мир все же прекрасен! Стальная кольчуга сверкает, подобно проточной воде, или зеркалу, или застывшим каплям росы; словно горящие угли, светятся глаза могучего льва, так что бабочка летит на их обманчивый свет, а львиные когти - словно полумесяцы в небе.

Прекрасен ночной путь, когда воздух прохладен и всадника, задремавшего в седле, посещает видение любимой, прекрасно путешествие по каналам Тигра, где вода пахнет тиной и рыбой. Сборник “Искры огнива” интересен и как человеческий документ, своеобразный дневник, в котором поэт рассказывает о трудностях путешествия сперва в Багдад, потом из Багдада на родину, обменивается с читателем впечатлениями, говорит о своем одиночестве на чужбине и даже на родине, о тоске по заманчивому и желанному Багдаду, который он вынужден был покинуть не по своей воле.

Уже после написания “Лузумийят” Абу-ль-Аля, зрелый мастер, признавая достоинства своих юношеских стихов, говорит, однако, что он сочинял их для “упражнения и испытания своего дарования”. В предисловии к “Искрам огнива” он заявляет, что навсегда порывает с “лживой поэзией”, в которой он уже достиг совершенства: “Я сбросил с себя поэзию, как новорожденный верблюжонок сбрасывает с себя послед, как стряхивает со своей спины только что вылупившийся страусенок осколки скорлупы. Я не желаю больше создавать вещи, лучшие из которых - ложь, а худшие умаляют достоинство сочинителя”.

В действительности аль-Маарри не отрекся от поэтического ремесла, он лишь “сбросил с себя” привычные жанры, считая их неестественными, образы - искусственными и надуманными: почему полную луну непременно сравнивают с динаром, а небо - с синим бархатом? Почему прекрасную девушку обязательно сравнивать с газелью? Все это - дань привычке. В мадхах восхваляют вельмож без меры, и ни одно восхваление не соответствует действительности, все васфы описывают одно и то же и почти одинаковыми словами, любовные и “винные” стихи часто пишутся теми, кто ненавидит вино и женщин. “В стихах согласно их природе и правилам,- пишет Абу-ль-Аля,- труса легко назвать храбрецом, женоненавистник облекается в одежды любезника, а безразличный и вялый называется решительным и сильным. Обычно добрые слова имеют большую власть над сердцем человека, чем дурные, но это не относится к тем людям, для кого сочинение стихов сделалось ремеслом и полностью подчинено привычкам”.

Цель написания цикла “Лузумийят”, как определил ее сам Абу-ль-Аля в предисловии, была достаточно скромной: во-первых, отказ “от всяческой лжи в стихах” и затем - создание книги, в которой бы “рифмы располагались в алфавитном порядке, так, чтобы не была пропущена ни одна буква”. Можно ли такую цель назвать скромной? Нет, в действительности она была грандиозна. “Отказ от лжи” означал прежде всего отказ от всех традиционных жанров, поскольку каждый из них заключал в себе хоть малую толику лжи.

 

Стихи прежде всего должны быть правдивы, говорит Абу-ль-Аля, и это возможно, невзирая на многовековую привычку поэтов ко лжи. “Я всегда стремился к тому, чтобы речи мои были правдивы, очистившись от лжи и преувеличений. Я не претендую на то, что слог мой будет изыскан, как ожерелье, и вместе с тем я надеюсь, что его не сочтут тяжелым, как жернов. В моих словах есть только прославления всевышнего, который, одаряя людей благостыней, не нуждается в прославлениях… Жизнь не дает людям того, что им причитается по праву, и они платят ей неблагодарностью… В эту книгу я поместил увещевания сообразно тому, как считал необходимым, и если я создал что-то необычное, то это слова, с которых полностью совлечен покров лжи”.

Содержанием своих стихов Абу-ль-Аля отныне провозгласил только правду, что само по себе было новшеством, и форма их также необычна - под “обязательностью необязательного” имеется в виду главным образом система рифмовки: рифмуются не только последние слоги, но и предпоследние и даже третьи от конца, соблюдается глубокая внутренняя рифма, что требовало виртуозного мастерства, но считалось необязательным по правилам традиционного стихосложения. У поэтов и до аль-Маарри встречалась внутренняя рифма, но нигде она не возводилась в систему и никто ей не следовал так неукоснительно.

“Лузумийят”, несмотря на свой колоссальный объем (более пяти тысяч двустиший-бейтов) - это цельный поэтический цикл, объединенный единством замысла и, в отличие от “Искр огнива”, не распадающийся на разнотемные и разностильные произведения. Этот цикл объединен не только несколькими темами, проходящими от начала до конца, но и своеобразными “связующими” словами - одно стихотворение кончается ими, а следующее начинается. Каждое стихотворение подчинено определенной звуковой гармонии: сходные по звучанию слова расположены в нем в определенной последовательности (например, “рафака”, “фарака”, “рифкун”, “карафа”, “фарикун” и т.д.). Одно стихотворение как бы переливается в другое, мысль перетекает, становясь глубже, обретая все новые и новые грани.

Поэт призывает “руководствоваться указаниями разума”, который поведет читателя к размышлениям над основными вопросами бытия. Абу-ль-Аля не философ, поэтому не следует искать в его стихах изложение какой-либо завершенной философской системы, он словно пробным камнем испытывает истинность каждого учения и беспощадно показывает его противоречия и изъяны. Суждения его смелы и бескомпромиссны, лишены снисхождения к “святости”, древности, традиции и привычности. Не всегда легко следить за противоречивыми, часто имеющими скрытый смысл, или ироническими высказываниями Абу-ль-Аля. Несомненно одно - он все же верил в силу разума, нашего “единственного надежного поводыря”, верил в силу страстного слова, верил, что с помощью искусства можно хотя бы немного улучшить природу человека, сделать его добрее, чтобы душа не была в постоянном разладе с телом и не стремилась покинуть его раньше срока. Вероятно, мысль о вынужденном пребывании души в немощном и подверженном слабостям теле стала для поэта если не философским, то, по крайней мере, эмоциональным, глубоко пережитым убеждением. Он не раз говорил: мощный дух томится в слабом теле и гибель этого тела сулит духу лишь освобождение от телесных и нравственных страданий.

Философы - современники Абу-ль-Аля, а еще раньше Ибн Сина и Ибн Мискавейх (XI в.) пытались выстроить модель “идеального людского сообщества”, где господствовали бы разумное начало и разумный порядок, полагая, что приобщение к идеалам поможет людям улучшить их нрав. Абу-ль-Аля не питает никаких иллюзий на этот счет. Он говорит, что люди, подобно стаду баранов, не размышляя и руководствуясь лишь унаследованными от предков традициями, бредут туда, куда гонят их жестокие правители, сохраняющие власть лишь потому, что она освящена “давним обманом”. Духовные лица не радеют о вере, проповедники - о благе народа, все они заботятся лишь о собственной выгоде. Раскол в вере, приведший к образованию множества сект, отнюдь не способствует торжеству истины, а лишь порождает раздоры и ненависть. Судьи выносят несправедливые приговоры, знания служат ученым лишь средством для обогащения, литераторы и поэты избрали своим ремеслом сочинение лживых слов, лекари, астрологи и гадатели - сплошь шарлатаны и обманщики.

В подобном мире обесценены все достоинства и труды человека и получает полную свободу злобный рок, в вихре которого человек превращается в беспомощную игрушку.

Торжественно и мрачно звучат стихи “Лузумийят”, словно автор, приподняв таинственную завесу, показывает нам полные ужаса апокалипсические сцены всеобщего разрушения мира и повсеместного торжества зла.

Стихи “Лузумийят” - новый жанр в арабской поэзии, который стоит особняком, так же как ни с кем из арабских поэтов, даже очень талантливых, не сравнима титаническая фигура слепца из Маарры.

Но Абу-ль-Аля умеет и смеяться, и смех его отличается изрядной едкостью. Можно причислить его к лику величайших сатириков не только в арабской, но и в мировой литературе. Доказательством этому служат его сатирические послания, и прежде всего “Послание о царстве прощения” (букв. “Послание о прощении”), то есть о рае, куда допущены лишь те, кому даровано “прощение Аллаха”. “Послание о царстве прощения” - это ответ на ядовитое письмо, присланное Абу-ль-Аля сирийским богословом и литератором Ибн аль-Карихом, долгое время жившим в Халебе и, может быть, встречавшимся с аль-Маарри. Ибн аль-Карих написал пасквиль, небольшой по объему, состоящий из нескольких частей. Вначале он неумеренно восхваляет поэта, не без ехидства говоря о его необыкновенных познаниях в грамматике и других науках, затем рассказывает, как он приехал в Дамаск, где будто бы некие злоумышленники украли у него пятьдесят динаров, и обрушивается на “злодеев и еретиков”. Среди них он называет аль-Мутанабби, Абу Таммама и Ибн ар-Руми - поэтов, которых Абу-ль-Аля почитал как своих учителей. Далее аль-Карих перечисляет поименно всех, кого считает еретиками и мятежниками,- поэта Башшара ибн Бурда, аль-Муканну, некоего ас-Санадики из Йемена, провозгласившего общность имущества и жен, омейядского халифа аль-Валида ибн Язида, аль-Халладжа, кому принадлежит изречение: “Я есмь истина”. К еретикам причисляет Ибн аль-Карих и вазира аль-Магриби, друга и покровителя аль-Маарри.

Затем Ибн аль-Карих снова восхваляет Абу-ль-Аля, издевательски превознося его “прекрасную память на прозу”, намекая на его слепоту и косвенно обвиняя в плагиате. Заканчивает он свое послание двусмысленно (может быть, в ответ на обличения Абу-ль-Аля, намекая на то, что и сам шейх небезупречен): “Некий человек поручил своему другу невольницу, а сам отправился в путешествие. Через несколько дней тот человек сказал своему приятелю: “Брат мой, людям уже совсем нельзя верить! Один из моих друзей оставил у меня невольницу, утверждая, что она девственница. Я испытал ее и убедился, что она знавала многих!”

“Послание о царстве прощения” по форме является весьма обстоятельным ответом на “дружеское” письмо Ибн аль-Кариха, в ходе которого Абу-ль-Аля изображает Ибн аль-Кариха и его единомышленников в карикатурном виде, высмеивает их за узость и косность мысли, тем более что они претендуют на владение истиной и на этом основании осуждают всех, кто хоть в чем-то с ними не согласен. Абу-ль-Аля изображает своего противника обитателем “райских садов”, в окружении “прощенных” литераторов и поэтов, многие из которых оказались в раю случайно или, как и сам Ибн аль-Карих, не совсем честно.

Аль-Маарри издевается над примитивными представлениями о рае и аде, изображает несколько “раев”: рай - для поэтов низшего ранга, писавших в размере раджаз, рай для правоверных джиннов, где все не так уж роскошно, и райские сады высшего разряда. Небесное “царство прощения” оказывается неким перевернутым или отраженным “земным царством”, и там тоже властвуют произвол, несправедливость, лицемерие, подкуп и безбожие.

Абу-ль-Аля издевается вовсе не над верой, которую всегда считал необходимой для человеческой души, а над представлениями, будто и на том свете можно “прожить” с помощью обмана и лести, что в рай можно проникнуть, получив “по знакомству” от судьи свидетельство об отпущении грехов. Он утверждает, что подлинные безбожники скрываются среди сильных мира сего, хоть они и карают за воображаемую ересь. Именно вульгаризация представлений о рае, считает Абу-ль-Аля, является подлинным безбожием. Безбожники - это те, кто вносит раскол в людскую веру и заставляет мусульман идти брат на брата.

Издевается Абу-ль-Аля и над суетностью иных ученых и литераторов. Они и в раю ссорятся, стараются уличить друг друга в невежестве, блеснуть ученостью. Абу-ль-Аля высмеивает увлечение поэтов избитыми образами, например, описанием облаков - “белых, серых, розовых, полных воды, сухих и обманных, испещренных полосами молний” и так далее, или описанием прекрасных женщин, “чей стан словно тростинка, а бедра как песчаные холмы”. Все это лживые слова поэтов, говорящих, как сказано в Коране, “то, чего они не делают”. Недаром существует хадис: “Лучшие стихи - самые лживые”.

Отвечая на косвенные обвинения Ибн аль-Кариха, Абу-ль-Аля обрушивается на людскую глупость и суеверия, благодаря которым процветают шарлатаны и обманщики. Если бы люди призвали на помощь разум, то поняли бы, что выдумывающие различные “новшества” в вере - либо честолюбцы, желающие прослыть пророками, либо бесноватые.

Абу-ль-Аля беспощадно остроумен, повествуя о смешных и часто нелепых поступках и высказываниях своих собратьев литераторов, в том числе Ибн аль-Кариха, но в то же время он полон снисхождения к ним. Даже сатана жалеет поэтов и филологов, которые не могут своим ремеслом прокормить детей и во всем зависят от милостей покровителя. Ведь среди них были и подлинно талантливые люди, но жизнь заставила их совершать недостойные поступки - чернить соперников, писать на них доносы и тому подобное.

Незавидной судьбе пишущей братии посвящено небольшое сатирическое послание Абу-ль-Аля “Послание об ангелах”, в котором он рассказывает о нескольких знатоках арабской грамматики, не попавших ни в рай, ни в ад, ибо они не совершали при жизни грехов, но и не сделали ничего хорошего. Отныне они вынуждены проводить дни вечности, стоя у райских врат в надежде, что кому-нибудь из святых угодников или ангелов захочется усовершенствовать свое знание арабского языка. Хотя ангелы уверяют их, что в раю знают арабский язык лучше, чем на земле, они терпеливо стоят у входа в рай, как некогда стояли у входа во дворец какого-нибудь эмира или вазира.

Аль-Маарри - чрезвычайно сложная личность и не менее сложный автор. Его проза и стихи полны такого яростного стремления к “чистой” вере и искренности, что давали повод обвинить его в ереси и безбожии. Он достиг такого мастерства, что пишет книги целиком рифмованной прозой, составляет стихотворный цикл с внутренней рифмой “на все буквы алфавита” и вместе с тем возводит в принцип искренность и правдивость поэтических образов.

О великом слепце из Маарры писали и средневековые биографы, и современные авторы в арабских странах, да и во всем мире, пытаясь разобраться в его творчестве и объяснить его. Но стихи и проза Абу-ль-Аля настолько многозначны, что поддаются самому разнообразному истолкованию, и читатели каждой эпохи могут понять их по-новому, ибо мысли, заключенные в них, вечны и близки всем, кто когда-либо задумывался о смысле жизни.


© Абу-ль-Аля - Ввеликий слепец из Маарры. Б.Шидфар


Comments

( 2 комментария — Оставить комментарий )
( 2 комментария — Оставить комментарий )